×

Предупреждение

JUser: :_load: Не удалось загрузить пользователя с ID: 344
Вторник, 12 февраля 2019 08:28

Шизгара

Традиционно по субботам Ratel.kz публикует главы из будущей книги с рабочим названием «Мелочи жизни» кинорежиссера и писателя Ермека Турсунова

Голландская рок-группа "Shocking Blueиз Гааги, существовавшая с 1967-го по 1974 год и исполнявшая песню "Venus", ту самую "Шизгару" (от слов в куплете "She’s got it").

Читайте здесь предыдущую главу - "Кастинг на "Келин".

Во времена наших дедов и прадедов «первым парнем на деревне» был домбрист. Ну, или «жыршист».

Во времена отцов таковым считался баянист.

В наше время им стал – гитарист.

Первым взял в руки гитару – Ержик. Мы звали его Ромео. Потому что он был влюблен в коротышку Сару. Безответно.

Сару по идее следовало бы назвать Джульеттой, но по очевидным причинам никто ее так не называл. Она весила 89 килограммов и могла в одиночку вытолкать из грязи мотоцикл. Поэтому она оставалась Сарой. Коротышкой Сарой.

Матушка Сары – Куляш-апай – работала на ферме. Дояркой. Сливки со сметаной дали предсказуемый результат. Сара выросла смешливой, говорливой и волнительной во всех смыслах. Поэтому в целом ержиковский выбор мы одобряли.  Хотя вместе они смотрелись, конечно, неоднозначно. Бухенвальдский крепыш в затасканных штанах с отвисшими коленками и рядом – метршестьдесятдва шумного неуемного жизнелюбия.

Если честно, Ержика Сара не воспринимала. Она называла его «Манқа». Буквально – «Сопля». Может, поэтому он и решил зайти с другой стороны? Говорят же: женщины смотрят ушами. Или как там знающие люди говорят?

Короче, Ромео раздобыл где-то гитару и начал на ней трендеть. Через пару дней показал нам свои пальцы. Возле ногтей вздулись   кровавые пузыри. Пацаны уважительно поцокали языками. Нуртай – наш лидер и вожак – оценивающе приподнял брови.

Через месяц Ромео показал нам пару аккордов и даже спел два куплета из: «Снег кружится, и тает, и тает…»

Пацаны пооткрывали рты от изумления. Нуртай приосанился и  выкатил нижнюю губу.

"Дос-Мукасан".

Через три месяца Ромео мог петь уже двадцать восемь минут без остановки.

ВИА "Самоцветы".

Пел он исключительно знаковые вещи.

"Песняры".

В репертуаре были «Дос-Мукасан», «Самоцветы», «Песняры», АНТОНОВ, кое-что из «Битлов» и даже отрывок из «Лед Зеппелина».

Юрий Антонов.

Всех их более или менее мы знали и слышали, а вот фотографию «Лед Зеппелина» Ромео прятал от всех и держал сложенной вчетверо в заднем  кармане своих затасканных штанов. Наверняка вырвал где-то из импортного журнала.  

The Beatles.

 «Ледзеппелины» вызывали в нем какой-то мистический ужас и одновременно восхищение. Когда он о них говорил, в глазах его начинали прыгать бесы. Однажды он так расчувствовался, что не выдержал и показал нам этих самых «Ледзеппелинов».

Led Zeppelin.

Мы вгляделись.

На снимке какие-то волосатые додики в лохмотьях смолили бычки на кортах. Примерно такие же «ледзеппелины» с раннего утра начинали дежурить у нашего сельмага, сшибая у прохожих мелочь на пузырь.  

Но, как бы то ни было, на концерты Ромео стала собираться молодежь.  Приходили загодя, занимали места. Кто с пивом, кто - так.

Приходили девочки. С семечками.

Зрительным залом служили бревна. Толстенные такие, заполированные  деревенскими задами бревна, что валялись с незапамятных времен напротив дома Ромео.  Видимо, кто-то спилил столетние тополя, а утащить не смог. Вот они и остались лежать. Безхозные.  Мы устраивались на них ближе к вечеру и ждали.

Ромео не спеша запирал скот по сараям, отвязывал на ночь лопоухого пса Моряка и кривой походкой направлялся к нам с гитарой.

В детстве он участвовал в байге и слетел с лошади. Сильно ушибся. С тех пор слегка подволакивал левую ногу. Издали его вполне можно было принять за приболевшего Элвиса. Или за обкуренного Джимми ПЕЙДЖА. Было в нем что-то такое, что говорило о его прочной связи с астралом.

Нуртай им гордился.

Начинал Ромео с культового: «Көзімді жұмсам да көрем сені…»  

Шлягер того времени. Досмукасановский. Конечно же, о  безответной любви.

Көзімді жұмсам да көрем сені
Еседі арманның қоңыр желі.
Куә бол, Алатау, бақытыма
Куә бол, көк терек көлеңкелі…

Вольный перевод: «Стоит мне только на минутку закрыть глаза, как твой светлый немеркнущий образ возникает в моем мозгу. Ветерок уносит меня в мечтах в дали светлые. В качестве свидетеля моего безмерного счастья может выступить вот этот горный пик, а его показания может подтвердить тенистый карагач…»

Дальше следует припев:

Күә бол жұлдыз,

Күә бол айым,

Күә бол Алатауым.

В припеве влюбленный юноша еще раз ссылается на показания свидетелей, подчеркивая их бесстрастность, а следовательно – объективность. Он так и поет:

Будь свидетелем звездочка,

Будь свидетелем луна,

Ну, и ты заодно – горный хребет.

Припев повторяется трижды. Всякий раз после основного текста. Понятное дело, шансов на отказ у возлюбленной не остается никаких.

Надо ли говорить, что Сара после таких публичных откровений таяла, как халва на солнце. Все понимали, что сарины бастионы трещат по швам и держать ей круговую оборону с каждым разом становится все трудней и трудней. Счет шел на дни. Пацаны делали ставки.

Нуртай как человек прозорливый быстро раскусил преимущества всей этой стратегии и на выходные съездил в райцентр. Купил гитару в промтоварном и стал брать частные уроки у Ромео.

Владимир Высоцкий.

Через месяц они пели уже дуэтом. При этом Нуртай частенько солировал. Голос у него был покрепче ромеовского, да и репертуар он заметно обогатил. Там присутствовали уже ВЫСОЦКИЙ с ОБОДЗИНСКИМ, преобладал уголовный шансон.

Валерий Ободзинский.

Правда, в ноты Нуртай попадал редко. Брал в основном экспрессией. Напором. Иногда даже не сразу можно было сообразить, какую именно песню «зажигает» в данный момент Нуртай, но слушателей это не смущало, и публика пребывала в полнейшем восторге.

Еще через какое-то время Нуртай заставил всех нас взяться за гитары. В его беспокойную голову постучалась безумная идея создать полноценный ансамбль. Для чего – мы поняли значительно потом. А вначале нам грешным делом подумалось, что ему уже не хватает местных дульсиней. Он уже победил две улицы сверху донизу. Обслужил по ходу два переулка. Оставалась неохваченной только ферма, ну и студентки гидромелиоративного техникума. Их общага стояла на отшибе.

Оказалось, мы ошибались.

В клубе, что высился посреди нашего поселка на небольшом пригорке, имелся уголок с инструментами. Мы слышали, что там есть комплект для ВИА, то есть – вокально-инструментального ансамбля. Когда-то совхоз приобрел по случаю. А может, просто поступило по разнарядке. Одним словом, попросили мы ключ от клуба у тети Паши-киномеханика, чтобы попасть в этот самый уголок. Она дала без лишних расспросов.

На двери висела табличка: «Отдел худ. самодеятельности. Отв. КАРЖАУБАЕВА А.»

Мы зашли.

Комната была завалена всякой рухлядью: какой-то изодранной ветошью, табуретками, стульями с отвалившимися спинками, запыленными тубами и тромбонами. В полутьме их мятые бока отливали желтоватой медью. В углу темнел продавленный диван. За ним, с постамента, хмуро глядела на весь этот беспорядок гипсовая голова Горького. В комнате обитал чахлый дух запустения.

Нашли мы и гитары. Три штуки. Смахнули с них пыль и воткнули в розетку штекера. Из колонок донеслось протяжное: «У-у-у».

На одной из гитар мы недосчитались струн: их оказалось всего четыре.

- Это – бас, - пояснил Нуртай.

Нас тоже было – четверо. Гитар на всех не хватило. Поэтому мне досталась барабанная установка. Впрочем, это громко сказано. Установка тоже дышала на ладан. В одном из барабанов вообще жила мышь.

Нуртай распределил все следующим образом: Ромео отдал ритм-гитару, Ганишке (Суслику) – бас. Себе, конечно же, забрал соло.

И всё равно - это был уже уровень. Это тебе не вой на луну из подворотни. Мы это понимали. И рьяно взялись за дело.

Перво-наперво притащили из дома инструменты: паяльники там, плоскогубцы, кусачки, отвертки, ну и всё такое, что могло пригодиться. Съездили в промтоварный – накупили струн и  попытались вдохнуть жизнь во всю эту симфонию.

Кстати, гитары эти были не такими, к которым мы привыкли. Мы же самовыражались на акустических, а тут…

Во-первых, эти были потяжельше. С наворотами - кучей кнопок и блестяшек.

Во-вторых, звучали они совсем по-иному. Ну а как же? Электричество!

Ну и, в-третьих, они были настоящие. Такие же мы видели по телевизору у тех же «Дос-Мукасанов» с «Песнярами», у того же Пейджа с «Ледзеппелинами». И пусть вся эта музыка разваливалась по частям, а проводка искрила и дымилась, мы чувствовали себя первопроходцами. Мы сделали гигантский шаг и стали серьезнее. Взрослее! Талантливее, черт побери!

Мы принялись рьяно репетировать. Каждый день. После уроков. А учились мы тогда в девятом классе. Один лишь Нуртай шоферил. Он приходил в клуб сразу после смены, как только привозил с картошки последнюю бригаду.

Он возил работяг на Ушконур. Это в горах наших было такое отделение совхоза. Ордена Ленина картофельно-овощное хозяйство имени Ленина – если полностью. Там еще женская колония была. Зэчки пыхтели на химии. А снизу к ним по утрам привозили трактористов с мотористами. Техников разных.

Ну и вот.

Сформировали мы, значит, репертуар. В основном там преобладал рок. Тяжелый, естесссно.

Откуда мы его взяли?

Опять же – Нуртай.

Он сторговался с учителем английского языка. Ездил из-за этого специально в райцентр. Там была десятилетка. И этот учитель - как человек прогрессивный и продвинутый - за бутылку бормотухи напел ему «Шизгару».

Эта забойная штучка стала потом гвоздем наших выступлений. Мы ее заучили хором и самозабвенно орали со сцены. Никто, правда, не знал, о чем она. О любви, наверное? Тогда все песни были о любви.

Не думаю, что у нас всё было в порядке с произношением. Оксфордов мы не заканчивали, кембриджей тем более. Да и никто на эту тему особо не парился. Тем более Нуртай записал ее казахскими буквами. А из иностранных языков мы учили только немецкий. Его нам преподавал Скакбай-ага.

Между прочим, из-за нехватки учителей этот Скакбай-ага преподавал нам сразу четыре предмета: труд, начальную военную подготовку, географию и немецкий язык.

Труд – потому что он любил повторять, что труд сделал из обезьяны человека.

Немецкий – потому что он воевал и дошел со своим батальоном до Одера. Там его ранило в пятку.

Военное дело –  потому что он был старшиной в отставке.

Ну, и географию – потому что он всю Европу «прополз пешком».

Скакбай-ага был человеком знающим. Иной раз, помнится, на уроках географии он увлекался настолько, что ударялся  в детали. К примеру, в подробностях знал Польшу. А именно – реку Вислу: через какие города она протекает, где куда сворачивает, где какая глубина и даже какая рыба там водится. По ходу рассказа он частенько задерживался на какой-нибудь частности.

- Так, засранцы, - начинал он по-отечески тепло. - Вот это – Краков, большой польский город. Крыши домов там все оранжевые. Черепица называется. А асфальта там нет, сплошь – булыжник. То есть – камни. Старинные. А вот здесь, рядом с Краковым – Сандомир, маленький такой городишко. Как наш Каскелен. А вот тут, под Сандомиром, есть одна речка. Мелкая такая. По грудь. Там водятся сазаны. Судак есть немножко, окунь. Шкарпавы называется. А вот тут, - Скакбай-ага подслеповато щурился сквозь толстые линзы и тыкал указкой в карту, - вот тут, у самой Шкарпавы, есть деревня – Ослонка!

И уносился в воспоминания.

- Здесь стоял наш полк. И вот тут меня ранило. Осколком. Вот сюда, чуть ниже колена… - и он выставлял вперед свою покалеченную ногу в хромовом сапоге.

Мы всем классом таращились на его сапог.

И тут, в наступившей тишине, Скакбай-ага вдруг вскрикивал командирским голосом:

- Копбаев!

- Я! – вскакивал Арсик.

- Ты можешь потрогать, - великодушно разрешал Скакбай-ага.

Арсик был отличником и сидел за первой партой. Он подходил к Скакбай-ага и послушно трогал ногу.

- Понял?! – грозно спрашивал Скакбай-ага.

- Еще бы! – кивал Арсик.

- Молодец! Садись! – приказывал Скакбай-ага. – Пять!

И Скакбай-ага размашисто ставил в журнале напротив фамилии «Копбаев» жирную пятерку, а Арсик возвращался на свое место.

В своих контурных картах мы старательно рисовали речку Шкарпавы и деревню Ослонку. Я даже рисовал солдат и танки. И  бой за деревню, и как ранило в ногу Скакбай-ага, и как он истекает кровью, но рвется обратно воевать, и как тащат его в тыл санитары…

Но я что-то отвлекся…

Так вот, насчет английского.

Никто особенно не заморачивался и по поводу произношения. Понятно же, что поем на заграничном. Это уже само собой шло в зачет. Тогда все прогрессивные пели на английском. Не на китайском же!

Нуртай еще несколько раз съездил к преподу в райцентр, и мы за счет бормотухи заметно обогатили свой репертуар. Теперь у нас все состояло из шлягеров.

The Animals.

Были там и «Энималсы» – «Скоты» значит.

«Битлы», конечно.

Ну, там «Лет ит би» и «Естудэй».

«Хотел Калифорния» – в обязательном порядке.

«Лед Зеппелин» – «Стэрвей ту хэвен». Правда, в сильно усеченном варианте…

Просто там гитарный проигрыш есть такой, в середине песни. Чтобы его сыграть, надо обкуриться. Да так, чтобы пальцы потом сами веером бегали по струнам. Мы пробовали: без дури – бесполезно. Ну, и решили обойтись без этого чумового проигрыша.

Deep Purple.

«Смок он зе вотер» по тем же причинам – «Дип Парпла».

Короче, всё шло путем. Мы осваивали классику.

Но потом кто-то однажды притащил на «Романтике» пинкфлойдовский галлюциноген. И всё. И мы зависли. Это был удар ниже пояса. Это был просто атас. И это было просто несправедливо.

Pink Floyd.

Мы не то что повторить – мы просто запомнить не могли. Что они там вытворяют?! И что за чем там у них следует?! Короче – космос.

А в какой-то композиции у них там вообще собаки воют и свиньи хрюкают. Где мы их тут возьмем? Поющих собак. Или там – свиней. У нас тут никто их не держит.

Да даже если и найдем! Кто с ними репетировать будет? Надо же еще, чтобы они вовремя захрюкали, в правильной тональности. А у этих пинкфлойдов свиньи хрюкали в такт и очень даже музыкально. Одним словом, по многим объективным причинам от «Пинк Флойда» пришлось отказаться.

Элтон Джон.

Элтонджона мы не пели. Из принципиальных соображений. Пошел он, этот элтонджон!... Нас бы в нашем поселке просто не поняли.

Bee Gees.

А на «Би Джиз» у нас не нашлось подходящих голосов…

Можно было бы попробовать, в принципе. Если тисками зажать… Ну, в общем, «Би Джиз» тоже, как выяснилось, не совсем наше.

Ансамблю нужно было название. Мы долго думали. Перебрали массу вариантов. Потом кто-то сказал, что «Битлз» переводится как «Жуки». И тут же всё моментально срослось. «Майские жуки»! Потому что наш поселок носил праздничное название – "Первомайский".

Шло время. Мы чувствовали, как набираем музыкальный вес. Коллектив постепенно обрастал фанатами. Они неизменно приходили на наши репетиции и тихо рассаживались по полу вкруговую. Шептались. Все понимали, что присутствуют при  таинстве и потому никому не дозволялось вести себя неподобающим образом.

Приходила и Сара. Но Ромео уже не питал к ней прежнего интереса. Он уже был избалован женским вниманием и не особо ее замечал.

Любовные страдания заметно подточили ладную Сарину фигуру. Она весила теперь шестьдесят восемь, но Ромео это приятное обстоятельство уже не вдохновляло.

В один из дней в дверь репетиционной кто-то постучался. Вошла миловидная мадам. Сразу было видно – городская, не из местных. Оказалось, это она – «Отв. Каржаубаева А.»

- Айман, - представилась она. - Заведующая культмассовым сектором. А вы, я так понимаю, «Жуки»?

Было приятно, что про нас уже ходят слухи на уровне правления совхоза. Мы сдержанно кивнули.

- Мне поручено взять над вами шефство, - сказала она.

- Кто это, интересно, поручил? - усмехнулся Нуртай.

- Директор совхоза товарищ КАЛИКОВ, - бодро отчеканила Айман.

Есен-ага мы уважали. Он был хороший.  И его тут все уважали.

- И как вы собираетесь шефствовать? - скривился Нуртай.

- Как это как? - удивилась Айман вопросом на вопрос. - Я окончила консерваторию. Факультет симфонического и хорового дирижирования. И у меня высшее музыкальное образование. Вот вы, - она посмотрела на Нуртая с превосходством. - Вы ноты читать умеете?

Ноты Нуртай читать не умел. Да и никто их не читал. Мы их, можно сказать, в глаза не видели. Ноты эти. Да и зачем они?

Да мы и книги-то не очень читали. Так, газеты иногда. По случаю... В селе вообще все эти газеты для этого самого случая и выписывали.

А насчет нот…

Короче, Нуртай промямлил в ответ что-то бессвязное. По его позициям был нанесенный ощутимый удар.

- Ну и вот, - улыбнулась Айман. - Я бы могла вас научить.

- Да на фига нам? - отмахнулся Нуртай. - Жили без них...

- Не думаю, - простодушно ответила Айман. - Разве вы не собираетесь дальше расти?

Расти мы, конечно, собирались. Но как – не знали.

- Чтобы расти, нужны инструменты, - резонно возразил Нуртай. - А то этим уже по сто лет.

- Правильно, - согласилась Айман. - Я поставлю вопрос перед правлением. А сейчас вы можете мне что-нибудь сыграть?

Мы повернулись к Нуртаю.

- Ну-у, - замялся вдруг он.

- А что вы играете? Что у вас в репертуаре?

- Ну… разное, - промычал Нуртай.

- Тогда сыграйте что-нибудь из вашего любимого, - попросила Айман и устроилась на поломанном стульчике. И как-то особенно симпатично склонила аккуратную свою голову набок.

Мы не стали раскрывать карты сразу. Сыграли Айман простенькое: «Летящей походкой ты вышла из мая».

Нам нравилась эта песня. Мы считали ее своей, потому что опять же в ней пелось про майских. То есть – про нас.

Когда все поутихло, Айман улыбнулась. Попросила:

- А есть еще что-нибудь?

Мы почувствовали благожелательность и спели еще парочку симпатичных вещиц.

- Ну что ж, - сказала Айман и поднялась. - Отлично. Молодцы. Давайте тогда через месяц устроим танцы. К годовщине Великого Октября.

- Танцы? - спросили мы хором.

- Ну да, - кивнула Айман. - А что? Репертуар у вас, как я вижу, подходящий. А молодежи нужен культурный отдых. Не все же время водку пить и драться.

С последним доводом Айман попала в точку.

Дрались у нас каждую субботу. Да мы и сами в этом нередко участвовали.

Это как профилактика. Выброс дурной энергии. Проверка психического здоровья. Не помашешься в субботу - потом всю неделю голова болит.

В общем, до годовщины Великого Октября оставался еще месяц с гаком. За это время можно было обкатать всю программу. Да и пора уже было, честно говоря, выходить на люди. Иначе зачем тогда, спрашивается, вся эта бодяга?  Не всё же время за девками волочиться.

Короче, ближе к сроку заказали мы АЙВАЗОВСКОМУ – был у нас один такой мазила, рисовал зазывные афиши для кино. Тоже, блин, достопримечательность. Отдельного рассказа заслуживает. Ацетон пил! Смешивал с какой-то фигней - и пил. А потом такое выделывал!

Ну ладно, о нем лучше в другой раз.

Заказали мы, значит, Айвазовскому плакат. А чтобы не объяснять на пальцах, чего мы от него хотим, принесли фотку «Лед Зеппелина», ту самую, с алконавтами на кортах. И Айвазовский тут же намалевал эскиз.

Он перенес картинку на плакат, а вместо лиц «Ледзеппелинов» изобразил нас. Всех четверых. Получилось весьма и весьма. Ну, и надпись Айвазовский снизу залепил подходящую: «Впервые на большой сцене! Сенсация сезона! «Майские жуки!»  Посвящается 61-й годовщине Великого Октября! Клуб. Вскр. 20.00. Вход: 30 копеек».

И тут мы вдруг взволновались. Всех, можно сказать, слегка стало колбасить. Всё-таки это тебе не бревна. Это ж всё-таки сцена. Зал. Публика. Пусть и все свои. И это даже хуже, что – свои. Они же нас не воспринимают как артистов. Они же держат нас за местную шантрапу. А тут на тебе – «Сенсация сезона!»

Но деваться некуда. Паровоз, что называется, набрал ход. И мы стали честно готовиться.   

Засиживались допоздна. Дым стоял коромыслом. Айман помогала. Всё-таки она в музыке шарила больше, чем мы все вместе взятые. Да и потом, как выяснилось, она вовсе и не собиралась покушаться на авторитет Нуртая. Наоборот, как человек проницательный и гибкий, Айман всё сразу просекла и постаралась втереться к нему в доверие. Нуртая это устраивало.

И вот, наконец, наступило то самое воскресенье. И та самая долбаная годовщина того самого долбаного Октября.

Я еще с утра почувствовал, как в горле что-то застряло поперек и мешает нормально дышать. И еще там, чуть пониже кадыка, противно защекотало. Мерзко потели ладони.

В общем, ближе к вечеру расставили мы нашу жиденькую аппаратуру в концертном зале клуба и настроили инструменты.

Народ уже вышел из кино и стал кучковаться у входа - покурить. Потом все не спеша потянулись вовнутрь.

Тетя Паша в дверях рвала билетики. Люди с нескрываемым любопытством проходили в прямоугольный зал. Скапливались у сцены. Мы стояли там, в полутьме. Видны были лишь наши размытые силуэты.  

Шофера с автобазы помахали Нуртаю в знак солидарности. Кое-кто из них даже выкрикнул:

- Давай, Нурик!

- Зажигай!

- Красавчик!

Минут через десять дали, наконец, сценический свет. Народ, разглядев нас в свете ярких фонарей, попритих. Чабаны, что специально спустились с гор, нахмурились. Нуртаевские кенты с автобазы перестали улыбаться. Словом, задуманный эффект сработал. Наш сценический образ  произвел впечатление и даже, можно сказать, прочно его застолбил.

Дело в том, что к шестьдесят первой годовщине Октябрьской революции мы успели отрастить волосы до плеч, как у «Ледзеппелинов» и пошить штаны-клеша. У Ромео они расходились книзу аж на  тридцать четыре сантиметра, и издали казалось, будто он стоит в юбке. Суслик нацепил для форсу солнцезащитные очки, как у кота Базилио, и стал похож на слепого. Я тоже раздобыл пеструю рубашку с воротом до плеч. Нуртай замотался в цепь.

Зашушукались. До меня донеслись обрывки фраз.

- Ни фига се!

- Чего это с ними?

- Это ж нуртаевские пацаны!

- А патлы-то отрастили, патлы…

- Ну, а чего ты хотел? Хиппи!

- А рожи-то, рожи.

- Да-а… Рожи не спрячешь.

- Артисты, мля, тоже мне!

- Ш-што ты!

- По пятнадцать суток. Каждому. За один только внешний вид.

- В любую тюрьму, без характеристики!

Пауза явно затягивалась. Пора было начинать. Нуртай всё вертел колки, хотя гитары давно уже были настроены. Делал он это, не поднимая головы и не глядя в зал, всем видом своим показывая, что плевать хотел на все эти гнилые разговорчики. Искусство выше всех этих пошлых пересудов.

Публика в нетерпении забеспокоилась.

- Э-э, Нурик! – донеслось, наконец, из толпы. – Чего ты там крутишь? Мандавошек давишь, что ли? Начинай давай!

Это подал голос громила Кабылбек по прозвищу Калкан кулак. Так его называли за уши, которые росли строго перпендикулярно голове. Он обладал бычьей силой и мог унести за раз пять мешков картошки.

- Чё, не видишь? Люди пришли! – поддержал его кто-то.

Нуртай пропустил реплики мимо ушей.

- Нуртай! Ты чё, оглох? Вынь хер из ушей!

- Цену набивает.

- И цепь зачем-то у собаки забрал…

- Да не умеет он ничего!

- Э-э, Нурик! На футбол надо успеть: «Кайрат» играет с грузинами! – опять крикнул Калкан Кулак.

- Ну и катись к своим грузинам! – взорвался вдруг Нуртай. – Кто тебя тут держит?!

Все на секунду приумолкли.

- Да, Калкан. Ты не шуми, - поддержал кто-то Нуртая из толпы.

- Видишь, человек волнуется. Гляди, как у него пальцы вон трясутся.

- Ссыт.

- Кто ссыт?! - встрепенулся тут Нуртай. - Никто тут не ссыт! Чего вообще вылупились? Тоже мне…

- Ты тут не хами! – оскорбился Калкан кулак. – Люди деньги заплатили. Играй давай!

- И сыграю! – огрызнулся Нуртай.

- Ну и играй!

- Ну и щаз!

- Ну и вот!

- Ну и?…

- Ну и!

И мы потихоньку начали. С приличного. Вернее, со знакомого всем миротворного школьного вальса.

Ромео неуверенно взял аккорд и сыграл вступление. Мы с секундным опозданием подхватили. Из колонок забухало: пум-баппа, пум-баппа, пум-баппа, пум-баппа…

Тоненьким голоском Ромео затянул:

Когда уйдем со школьного двора

Под звуки нестареющего ва-а-альса…  

  

Мы благополучно дотянули песенку до конца и перевели дух. Публика благосклонно прослушала. С задних рядов кто-то вяло похлопал.

Айман, поддерживая нас, показала большой палец.

Дальше у нас шло всем известное: «Там, где клён шумит над речной волной…» и «За меня невеста отрыдает честно…»

Парочки стали полегоньку танцевать. Их было немного. Все остальные чего-то ждали. Скорее всего, еще не верили своим ушам.

Так, тихой сапой, мы стали добираться до нашего секретного оружия. До нашего припрятанного динамита. До нашего грома с молниями. Да нашей «Шизгары». Мы понимали: только она нас может выручить. Больше никто. И вот когда мы  грянули:

Зе гуддест он зе маунтэйн топ

Воз борнинг лайк э силвер флэйм,

Зэ саммит оф бьюти энд лов,

Энд венус воз хёр нэйм!

Народ заулыбался, задвигался, заерзал и принялся кивать головами в такт. А потом…

Потом!

Первой не выдержала ФЕРАПОНТОВА Людка – раздатчица из столовой стройчасти. Она дождалась начала припева и вылетела с воплем: «Шизгара!». Чабаны, что стояли рядом суровой кучкой, от неожиданности разом шарахнулись в сторону.

Видимо, Людка тоже откуда-то надыбала текст. С ней – ее подружка – Перизат. Продавщица из сельмага, вертлявая такая баба. Она тоже завопила: «Йес, бэби, шизгара!» - и тоже кинулась трясти своими богатыми закромами.

За ними поскакали БУРЕНКОВА – учетчица из арматурного  и дочка дядь Коли АБГОЛЬЦА – косая Ленка. За ними повалила уже вся ферма во главе с завбазой Пернегуль.

У сцены уже никто не томился. Все подхватили эту забойную «Шизгару» и запрыгали гуртом.

Мы, конечно, надеялись на поддержку, но, признаться, такого не ожидали.

Выламывался кто как мог. Дамочки с фермы выдавали такие кренделя, что с Суслика сползли очки. И где они всему этому научились? Не на ферме же?

Окна в клубе мгновенно запотели. Бедный пол жалобно заскрипел. Опасно заходила ходуном большая люстра из фальшивого хрусталя, что висела под самым потолком. Но никого это не останавливало. Больше того – пришлось исполнить «Шизгару» на бис еще четыре раза. А потом уже вдогонку мы сбацали «Смок он зе вотер» и «Стэрвей ту хэвен» – два последних гвоздя в гроб деревенской скуки и культурной изоляции.

В общем, успех был оглушительный. Нас долго не хотели отпускать. Просили еще и еще.

Мы прокатали заученную программу с начала в конец и с конца в начало несколько раз подряд.

Закончили только к часу ночи, пока Айман не объявила в микрофон, что празднование Великой Октябрьской революции как событие мирового значения в нашей отдельно взятой деревне прошло на славу, но завтра понедельник. И всем с утра на работу.

Народ приуныл и нехотя рассосался.

Так мы враз стали небожителями.

Никогда - ни до, ни после - я не ощущал такого всеобщего обожания и восхищения.

Ночь я, понятное дело, не спал. Лежал с открытыми глазами и пялился в пустоту. Долго еще в ушах стоял колоночный перегуд.

Думаю, ребятам тоже было не до сна.

А утром нас позвал к себе сам директор совхоза. Товарищ Каликов. То есть Есен-ага. Он был из местных, и все его воспринимали как своего безоговорочно.

Нуртай всё надеялся при разговоре вставить слово за новые инструменты.

- Салам пацанам! – по-свойски начал Есен-ага и жестом пригласил всех за длинный стол, покрытый красным сукном.

Мы расселись. Есен-ага разлил всем по граненым стаканам водички из графина. Пододвинул тарелку с яблоками.

- Слышал, вы вчера народ здорово повеселили!

Мы учтиво помалкивали.

- А я и не знал, Нуртай, что ты на гитаре играешь, – обратился директор к нашему худруку. – Нагыз жігіт сегіз қырлы бір сырлы! Так ведь?

Это поговорка такая: «Настоящий джигит – восьмиугольник с секретом». Ну, это означает типа клёвый чувак, всё может, всё умеет, да еще и без хвоста. Считается, короче.

Мы приободрились.

- Вот что, ребятки, - перешел к делу директор. – Надо дать еще один концерт.

- Где? - спросил Нуртай.

- На Ушконуре, - сказал Есен-ага. - Вы же знаете, там у нас женская зона. Пашут бабоньки, бедные, от зари до зари. Света белого не видят. Надо бы им хотя бы на пару часов переключить мозг. А то сами понимаете…

Последняя фраза насторожила Нуртая.

- Что мы понимаем?

- Ну, это я не так выразился, - поспешил с поправкой директор. - Просто хотелось бы устроить женщинам праздник. Подарить, так сказать, пару часов культурного отдыха. Понимаете?

- Мхм, - протянул Нуртай.

- Да вы не бойтесь, - улыбнулся Каликов. - Они обычные женщины. Как все. Просто не повезло им по жизни. Кто не оступается?

- Да мы и не боимся, - обиделся Нуртай. - Чего нам бояться?

- Ну и отлично! - поднялся из-за стола директор, давая понять, что разговор закончен. – Значит, договорились?

Мы тоже поднялись.

- На своем «шестьдесят шестом» и поднимешься, - сказал Есен-ага и крепко пожал руку Нуртаю. - Я скажу Михалычу, чтоб закрыли тебе путевой. А насчёт вас, - он повернулся к нам, - я зайду к директору школы.

И мы пошли. За новые инструменты разговор так и не получился.

Некоторое время мы еще постояли в задумчивости на площади перед конторой.

С плаката хитро улыбался нам вождь мирового пролетариата, сильно смахивавший на складского сторожа – дядю Егора...  

Дядя Егор СОЛОНЕЦ раньше работал в поле, охранял люцерну и был очень набожным. Знал молитвы. Над ним за это потешались. А однажды местные остряки решили его напугать: переоделись в простыни и стали бегать ночью по полю с воплями:

- Выходи, Солонец! Наступил тебе п…дец!

С тех пор дядя Егор слегка повредился в рассудке, и ружье у него на всякий случай забрали. Вручили палку. Вот он с ней и ходил возле колхозных складов. Охранял.

Мы, конечно, понимали, что надо как-то начинать свою музыкальную карьеру, но мало кто из нас мог предполагать, что начать ее придется с женской зоны. А куда деваться? Сам директор совхоза попросил. Это ж такая ответственность. Ну, и по умолчанию было понятно, от кого зависит покупка новой аппаратуры. Решили: съездим, отработаем, а потом зайдем с этим вопросом.

Я бросил прощальный взгляд на вождя гегемона. Вождь, как мне показалось,  по-отечески улыбнулся нам и благословил на новые творческие свершения.

В назначенный день мы погрузились в кузов нуртаевского «ГАЗ-66» и отправились по ухабистой дороге в горы. В Ушконур.

Айман поехала с нами. Мы галантно уступили ей кабину.

В горах нас ждали.

В столовой был накрыт стол со скромным ужином.

Женщины трудной судьбы пока не появлялись.

- Только вернулись в барак, - сообщила завстоловой. - Сейчас переоденутся и придут. Вы пока поешьте.

Столовая представляла собой угрюмое строение с низким потолком и безвкусным интерьером. На стене художник со своеобразными понятиями о симметрии нарисовал пышнотелую гражданку с кувалдой в руках. Надпись внизу в поэтической форме сообщала:

«Если ленив ты, какой в этом прок?

В жаркой работе тает твой срок».

На подоконниках серели липучки. В них было полно мух. Некоторые шевелились.

Мы невкусно поели.

- Пойдем, притащим всё, - сказал Нуртай, и мы отправились за аппаратурой.

Сцены в зале не было. Мы отодвинули столы ближе к стенам и расположились в глубине, напротив входа.

Надо сказать, что поездка в кузове грузовика по горным перевалам не слишком способствовала сохранности и без того подуставших инструментов.

Я протер влажной тряпкой дорожную пыль с тарелки и стал закручивать ее на штатив. Резьба на головке штатива давно изъелась, и тарелка держалась на честном слове.

За окном быстро темнело. Горная свежесть пробиралась в зал.

Окончание читайте

46
0
0

Social MEdia

228,480

Fans

21,563

Followers

20,563

Followers

8,125

Subscribers

2,253

Subscribers

10,563

Followers